Поделиться:

Новости и события


07 Январь 2019

Гапон и "кровавое воскресенье"

Гапон и "кровавое воскресенье"


9 января 2005 года, в Петербурге произошло «Кровавой воскресенье».

Предлагаем вниманию читателей фрагмент из книги Дмитрия Поспеловского «На путях к рабочему праву», в которой без политической предвзятости описана история профсоюзов в дореволюционной России

Эта книга была написана в качестве диссертации в Лондонском институте экономических и политических наук и издана в 1971 году.

В Петербурге зубатовское движение началось с 1902 года, когда сюда приехали деятели московского Рабочего совета. А 21 ноября 1902 года инициативная группа петербургских зубатовцев была уже принята министром внутренних дел Плеве. Если раньше он дал разрешение на собрания, то теперь разрешил деятельность союзов рабочих в целом. Лекции для рабочих организовывал священник Философ Орнатский, председатель общества просвещения в духе Православной Церкви. И поэтому не случайно посещал их молодой священник Георгий Гапон, студент 3-го курса Петербургской Духовной академии, обслуживавший дом предварительного заключения. Уже в конце 1902 года Гапон познакомился с Зубатовым, а тот, в свою очередь, представил его Плеве и Лопухину, который особенно покровительствовал петербургским зубатовцам. Видя неподготовленность Гапона в рабочих вопросах, Зубатов начал снабжать его легальной и нелегальной литературой. Вскоре Гапон начал получать от Зубатова, точнее, от Департамента полиции, 100 рублей в месяц за полезную для самодержавия деятельность.

Рабочее движение в Петербурге начало активно действовать только после прихода Гапона, и то после того, как он фактически возглавил его. В феврале 1904 года Плеве утвердил устав Собрания русских фабрично-заводских рабочих Санкт-Петербурга, которое к концу года уже состояло из 11 отделов и имело около 12 тысяч членов. Так из 12,5 тысяч рабочих Путиловского машиностроительного завода почти 6 тысяч были членами гапоновской организации.

Отец Георгий Гапон вырос в украинской крестьянской семье. Окончив семинарию и став священником, очень рано овдовел. Поступил в Петербургскую Духовную академию. Экспансивный, вспыльчивый, красивый, с покоряющими, входящими в самую душу глазами — как писал позже о Гапоне рабочий Карелин — Гапон действительно был неотразим: очень непосредственный, отзывчивый, откровенный и необыкновенно добрый. Его сокурсник по академии священник Попов, который в общем отзывается о Гапоне весьма критически, вспоминал как, будучи студентом, Гапон отдал случайному нищему только что купленные сапоги, а сам потом долго ходил в домашних туфлях — и в гости, и по делам. Из собственных денег он содержал семью рабочего Петрова и все время оказывал помощь другим нуждающимся и нищим. Еще будучи студентом академии, Гапон получает направление в портовую церковь, и тут разрабатывает свои планы создания работных домов для бедных рабочих с просветительной программой. Однако при всех своих хороших качествах Гапон был невероятно честолюбив и считал, что ради дела все позволено, что для дела можно использовать в своих целях и полицию.

«Как же мы поверили Гапону? — пишет в своих воспоминаниях бывший большевик и активный член гапоновской организации А. Карелин. — Весной 1904 года собралась наша компания полиграфического производства на квартире у Гапона. Он и открыл здесь основные требования своей петиции. Мы были поражены тогда. Я был большевиком, Кузин меньшевиком, Варнашев и Васильев хотя и беспартийные, однако честные, преданные, хорошие люди. И вот мы увидели тогда, что то, что написал Гапон, шире идей социал-демократов; и мы поняли, что Гапон честный человек, и поверили ему. Гапон был священником, и я никогда не слышал такой замечательной службы, как у него. Ведь не веришь сам во все это, а как послушаешь его, хочется слушать. ".

Деятельность гапоновских организаций была аналогична первоначальной зубатовской идее, то есть, направлена на культурно-просветительную работу. Собрания русских фабрично-заводских рабочих Петербурга устраивали танцевальные вечера, библиотеки-читальни, где читались лекции и велись собеседования исключительно по экономическим вопросам. Интеллигенцию Гапон не подпускал, боясь ее влияния на рабочих. (Под интеллигенцией понималась левая революционная публика) Гапон понимал, что для успеха его организации необходимо привлекать женщин. Всей работой среди женщин руководила Карелина. Она организовала особые женские отделы. Накануне 9 января было 11 мужских и 3 женских отдела. В мужских было 12 тысяч членов, в женских — свыше 1000.

В каждом отделении были хорошие библиотеки, потом их, после 9 января, увезли в охранку. Варнашев рассказывал о рабочем движении, революциях, партиях. С наступлением весны начали читать исключительно газеты. В это время начались земские петиции, мы читали их, обсуждали и стали говорить с Гапоном о том, не пора ли и нам выступить с петицией самостоятельно, он сначала отказывался".

Как же произошла трагедия 9 января?

Предлогом для шествия послужило увольнение четырех путиловских рабочих-гапоновцев, которое гапоновцы восприняли как начало преследования всей организации. (Айнзафт также считает, что увольнение было сделано с провокационными целями.) Но были и другие мнения. Согласно расследованию фабрично-заводского инспектора Чижова, рабочие были уволены не с провокационной целью, а за плохую работу, что и было сообщено Гапону. Гапоновцы, однако, не удовлетворились ответом и предъявили администрации завода 5 января 1905 года следующие требования:

1) рассчитать мастера, уволившего рабочих и принять назад Сергунина и Субботина;

2) ввести 8-часовой рабочий день;

3) принять к сведению, что расценка новых изделий после испытаний должна устанавливаться мастером по добровольному соглашению с выборными рабочими из мастерской, и только после этого считаться обязательной;

4)учредить постоянную комиссию из выбранных рабочих, которая совместно с администрацией разбирала бы претензии рабочих и принимала бы участие в решении вопросов об увольнении;

5) установить нормальную плату для чернорабочего не ниже одного рубля в день;

6) отменить сверхурочную работу, а в случае крайней необходимости платить двойную оплату;

7) за брак, совершенный не по вине рабочего, оплачивать ему полную зарплату.

А теперь обратимся непосредственно к петиции 9 января. Первый ее раздел назывался "Против невежества и бесправия русского народа", второй раздел петиции "Меры против нищеты народной", третий раздел "Меры против гнета капитала над трудом" включал в себя: во-первых, требование отмены института фабричных инспекторов (тут явно отражение гапоновского конфликта с Чижовым); во-вторых, учреждение при заводах и фабриках постоянных комиссий выборных рабочих, которые вместе с администрацией разбирали бы все рабочие претензии и увольнения; в-третьих, предоставление свободы потребительско-производственным и профессиональным рабочим союзам; в-четвертых, введение 8-часового рабочего дня и нормирование сверхурочных работ; в-пятых, требование свободы борьбы труда с капиталом (т. е. требования свободы забастовок); в-шестых, обеспечение нормальной зарплаты; в-седьмых, участие представителей рабочего класса в выработке законопроекта о государственном страховании рабочих.

Нет смысла описывать здесь подробности шествия: обстрелы, льющуюся кровь, смерть. Мы все это хорошо знаем из других источников. О "Кровавом воскресенье" написано достаточно: много правды, но много и фальши. Однако факт остается фактом: в невинной крови виноваты непоследовательность и малодушие и правительства и Николая II, не рискнувшего явиться перед рабочими. Если революционеры действительно хотели спровоцировать конфликт, который привел бы к пропасти между царем и народом, то они этого достигли. Не будь "Кровавого воскресенья", вряд ли состоялось бы октябрьское восстание рабочих 1905 года в Москве. Вообще, вряд ли радикализация рабочего класса пошла бы такими быстрыми темпами. После шествия 9 января сам Гапон преобразился, и буквально за несколько минут стал революционером.

Гапон несколько раз возвращался в Россию, вернее в Финляндию, потом опять уезжал. В конце концов, вошел в переговоры о возвращении с представителем Охранного отделения департамента полиции Медниковым. Ему обещали амнистию. В самом начале 1906 года Гапон вернулся в Россию. Получил обещанную амнистию, но не успокоился. Предпринимал всевозможные действия по возрождению своей организации.

Гапону не удалось восстановить свою организацию, хотя правительство дало значительную сумму (около 30 000 рублей) для выплаты пострадавшим рабочим и их семьям, как компенсацию за 9 января. Однако рабочие продолжали верить Гапону. Под Новый 1906 год в Териоках у Гапона было собрание рабочих (110 человек), которое подтвердило права и полномочия, какие имел Гапон до 9 января. По-видимому, эсеры об этом пронюхали и решили как можно скорее уничтожить Гапона.

"Моя совесть чиста, - говорил Гапон. - Кого я предал - пусть скажет. Деньги брал? Деньги эти народные, и я считаю, что можно всеми средствами пользоваться для святого дела. Ну, что же? Находился в сношениях с правительственными лицами, имея в виду пользу народа".

О том, что Гапон верил, что он все это делает для пользы народа, по-моему, нет никаких сомнений. На даче в Озерках на шею Гапону была наброшена петля, и он был задушен эсерами. Как мы уже говорили, рабочие, окружавшие Гапона, его предательству не поверили. И у них были на то основания. Среди рабочих не было ни одного лица, пострадавшего по какому-либо доносу Гапона.

Однако дело Гапона пережило его самого. Интересно, что уже фабричный инспектор Чижов в конце своего рапорта о путиловском конфликте говорит о необходимости узаконить профсоюзное движение и борьбу рабочих за свои права. В 1906 г. профсоюзы были, наконец, легализованы, и вместе с ними и их право на экономическую стачку.

РАБОЧИЙ КЛАСС ПОСЛЕ 9 ЯНВАРЯ 1905 г.

Правительство и рабочее движение

29 января 1905 года, видимо, под влиянием январских событий, Николай II повелел сенатору Шидловскому созвать комиссию по рабочему вопросу. В указе от 6 февраля 1905 года о создании этой комиссии говорилось, что комиссия будет состоять из 150 человек: 50 — от правительства, 50 — от хозяев фабрик и заводов, 50 — от рабочих. Рабочие должны были выбирать в комиссию своих представителей по всему петербургскому фабрично-заводскому промышленному району: по одному выборщику от 500 человек. Потом эти выборщики должны были выбрать из своей среды 50 депутатов. Решающий голос в комиссии имели только представители правительства. Представителям рабочих и заводчиков предоставлялся только совещательный голос. Выборщики от рабочих должны были быть выбраны 13 февраля, а депутаты комиссии — через 5 дней, 18 февраля.

Любопытно, что на этом собрании выборщиков, которое склонило большинство к радикальной позиции, выступал присяжный поверенный с Украины Носарь, принявший впоследствии псевдоним Хрусталева. На базе выборщиков несостоявшейся комиссии Шидловского ему удалось потом создать Петербургский Совет рабочих депутатов, который он и возглавил. (Т.е. Петербургский Совет – это профсоюзная сторона трехсторонней комиссии! Прим.РС)

Таким образом, комиссия Шидловского не дала положительных результатов. С одной стороны, это можно объяснить радикализацией какой-то части рабочих-активистов, а с другой — отсутствием государственного конструктивного подхода у рабочих-активистов и партийных пропагандистов.

Большевики стояли на позиции: чем хуже - тем лучше. Профсоюзное движение может удовлетворить рабочих, рабочие станут лояльными, революция отодвинется — значит это плохо.

Однако работа этих комиссий не прошла бесследно. Некоторое время спустя правительством был сделан ряд узаконений относительно легализации рабочего движения. Первым из них был закрытый циркуляр Министерства внутренних дел от 21 апреля 1905 года, который инструктировал губернаторов о том, чтобы они не применяли существующие в государственных законах статьи о наказании за стачки. Перед этим в отделе промышленности имело место совещание окружных и старших фабричных инспекторов, которые высказались за отмену циркуляра от 12 августа 1897 года, приравнивавшего забастовки к восстаниям и антигосударственным актам и введшего наказания за стачки. Следующим документом, который как бы намекал на предстоящую легализацию профсоюзов, был открытый Манифест 17 октября 1905 года, объявивший о свободе прессы, собраний и организации. Следующим шагом в области, касающейся непосредственно рабочих, был закон от 2 декабря 1905 года, который разрешал мирные забастовки.

Затем 4 марта 1906 года последовали так называемые "Временные правила о профессиональных обществах, учреждаемых для лиц, занятых в торговых и промышленных предприятиях, и для владельцев этих предприятий". Эти "Временные правила" остались единственным окончательным документом, легализовавшим профессиональные союзы. Название явно говорит нам о том, что далее должен был последовать постоянный, более подробно разработанный закон. Этого не произошло, вероятно, потому, что рабочие профессиональные союзы все больше и больше подпадали под влияние радикальных партий и все дальше отходили от чисто экономической борьбы. Правительство как бы остановилось в нерешительности: что делать дальше? Отбирать временные правила или вообще ликвидировать их было опасно; давать же постоянные законы было тоже преждевременно.

Принята была следующая формулировка:

"Профессиональные общества имеют целью выяснение и согласование экономических интересов, улучшение условий труда своих членов. В частности, профессиональные общества могут ставить себе целью: а) изыскание способов к устранению посредством соглашения или третейского разбирательства недоразумений, возникающих на почве договорных условий между нанимателями и нанимаемыми; б) выявление размеров зарплаты и других условий труда в различных отраслях промышленности и торговли и т. д.". Теми же "временными правилами" запрещалось превращение профессиональных обществ в союзы общеимперского масштаба. И мотивировалось это "серьезной опасностью для общественного спокойствия и порядка". Иначе говоря, существование обще-профессиональных союзных центров, объединяющих профсоюзы по всей стране или определенную профессию по всей стране (а тем более объединяющий центр всех профессий) было запрещено. "Временные правила" оставляли в стороне даже вопрос о местном, скажем, городском, координационном центре профессиональных союзов на разных фабриках.

Однако зададимся вопросом: так ли уж плачевно было положение русского рабочего класса, чтобы вызывать бурную стачечную борьбу? В московском промышленном районе, который, в общем и целом, можно было рассматривать как средний по стране, условия труда были значительно хуже, чем в Петербурге, а также Прибалтике, Польше и некоторых юго-западных районах, но лучше, чем в восточных и азиатских районах России. Если в 1905 году, согласно отчетам фабричной инспекции, 53% всех трудящихся московских фабрик и заводов имели 11,5-часовой рабочий день, то уже в 1906 году это число снижается до 41%. Если на 156 заводах и фабриках московского промышленного района в 1896 году было занято в ночных сменах 75 тысяч 452 рабочих, то к 1906 году эта цифра снизилась до 5 тысяч. При этом нужно подчеркнуть, что за этот период значительно увеличилось не только число фабрик и заводов, но и численность занятых на них рабочих. После экономического спада 1909—1912 годов средняя продолжительность рабочего дня в московском районе равнялась уже 9,5 часам в сутки, а рабочий год состоял всего лишь из 270-ти рабочих дней. Иными словами, средний рабочий России имел в году 92 выходных дня, что фактически соответствовало чуть ли не пятидневной рабочей неделе. Конечно, без годовых отпусков, но их тогда в частной промышленности еще почти нигде не было. Всюду, в том числе и в Соединенных Штатах, рабочие имели гораздо больше рабочих часов в году.

До освобождения крестьян, когда трудно было находить вольнонаемных рабочих, заработная плата на русских заводах и фабриках была самая высокая в Европе. Положение, однако, резко изменилось в 1861 году после освобождения крестьян. Зарплата сразу упала и начала подниматься только в 90-х годах. В 1913 году средняя зарплата по стране была около 300 рублей в год, что дает прирост заработной платы за 1900-1913 годы в 54%. И это несмотря на два экономических спада. Стоимость жизни за этот период также возросла почти на 35%, поэтому чистый прирост средней заработной платы с 1900-1913 год был лишь 1,17%. Однако это выше, чем в любой европейской стране и лишь незначительно ниже, чем в Соединенных Штатах, где средний прирост зарплаты в этот же период был 1,5%, В то же самое время цены на пищу, горючее и отопление в России были самыми низкими из всех развивающихся и развитых промышленных стран. Примерно, в два с половиной раза дешевле, чем в Берлине, и в 5 раз дешевле, чем в Лондоне. Более того, 20% русских рабочих еще не порвали окончательно с землей и имели участки обрабатываемой земли в предместьях, недалеко от фабрик и заводов, где они работали. Поэтому, если теперь учесть все это, то мы получим, что средний доход рабочего в Европейской России в 1913 году равнялся 770 рублям в год. При этом средний доход в Германии был 860 рублей в год, в Англии - 940 рублей, в Соединенных Штатах - примерно 1300 рублей в год. Иными словами, средний русский рабочий в 1913 году, производя гораздо меньше, чем западный его коллега, имел средний доход, равный примерно 60% от дохода американского рабочего. (Любопытно, что в Советском Союзе в реальных рублях средний доход советского рабочего равен примерно 18% дохода среднего американского рабочего.) Кроме того, русские рабочие были гораздо лучше обеспечены социальным страхованием, бесплатной медицинской помощью, страхованием на случай болезни, инвалидности и смерти, чем рабочие большинства западноевропейских стран и, конечно, Соединенных Штатов, где никакого социального обеспечения в те годы вообще не было. Так что рабочие России, в относительных темпах роста благосостояния обогнав своих западноевропейских братьев, объективно говоря, почти не имели оснований для ожесточенной стачечной борьбы.

Следовательно, большое количество забастовок, и огромный процент среди них политических, объясняется не столько объективными экономическими потребностями и социальным состоянием рабочих, сколько ожесточенностью общественного климата России, безответственностью ее государственных чиновников и активностью радикальных партий, настраивавших рабочих на крайние действия. Конечно, во многом виновато было и фабрично-заводское начальство, для которого явление профессионального движения было ново. Да и правительство слишком часто злоупотребляло своими административными правами на закрытие профессиональных союзов. Но, как уже говорилось, очевидно, самой роковой ошибкой было уничтожение зубатовского и гапоновского движений, которые могли стать промежуточной инстанцией для контакта между государственными представителями и рабочими. В результате, правительство потеряло контакт с рабочими, и этим воспользовались радикальные партии, которые вели общественные силы в сторону деструкции, к разрушению существующего порядка и настраиванию рабочих против государства.

Формирование профсоюзов в 1905-1914 гг.

Как мы уже говорили, одно из основных требований рабочих, предъявленных комиссии Шидловского, было восстановление гапоновского общества и предоставление его отделам помещений для устройства собраний и выработки совместной программы. Однако Шидловский не был уполномочен удовлетворить это требование, и работа его комиссии потерпела фиаско. В результате, в июле 1905 г. роль успокоителя рабочих приняло на себя организовавшееся после 9 января Общество для активной борьбы с революцией. Это такое крайне правое движение, которое пыталось привлечь на свою сторону наиболее правых рабочих и с их помощью вести борьбу с революцией. Во главе этого общества стояли такие крайне правые личности, как Дезорбий, Полубояринова и другие. Общество пригласило рабочих на широкое собрание в зале Городской думы для выяснения нужд рабочего класса и способов их удовлетворения. Вот что пишет об этом Д. Сверчков:

"Социал-демократы призывали рабочих бойкотировать это собрание, но тот факт, что в назначенный час в Городскую думу явилось более 1000 рабочих, свидетельствует о сравнительно малом влиянии и авторитете распоряжений социал-демократов на умы и мышление рабочих. Дезорбий открыл собрание и хотел начать речь, но его прервали, заявили, что председателя собрания надо выбрать. И вот тут выбрали председателем собрания Носаря, известного уже по комиссии Шидловского".

По словам Сверчкова, этот митинг и тот факт, что Носарь сумел превратить собрание сторонников правительства в собрание его противников, имел большое пролетарско-революционное значение и еще больше увеличил известность и престиж Носаря в рабочих кругах. В конце сентября 1905 года, когда был создан профсоюз печатников, Носарь, будучи адвокатом по профессии, предлагает свои услуги в качестве юрисконсульта этого союза. Вскоре начинается всеобщая забастовка, а в октябре 1905 года окончательно формируется Совет рабочих депутатов. И хотя вначале первым его председателем был Сборовский, после его заболевания почти единогласно избирается Хрусталев-Носарь.

Носарь чем-то напоминал Гапона (например, умением вести за собой рабочих), но, конечно, был более знающий, более интеллигентный. Хрусталев-Носарь признает, что в разгар революции в 1905 году, будучи в Совете рабочих депутатов Петербурга, он вступил в партию социал-демократов, но в 1909 году он из нее вышел. Социал-демократы, особенно Троцкий, начали тогда против Носаря кампанию. В лекциях и бесчисленных статьях (под разными псевдонимами) Троцкий обвинял Носаря в картежничестве, хотя тот никогда не играл в карты, в пьянстве, хотя он в рот не брал алкоголя. Но сломить Носаря не удалось.

Судьба Носаря трагична. Царская власть сослала его в Сибирь за радикальные действия и резолюции Совета, председателем которого он был, но радикализм которого исходил не от него, а от Троцкого и, таким образом лишила его возможности активно участвовать в рабочем движении, чтобы направить его по более лояльному пути. Самого же Хрусталева-Носаря большевики ненавидели так же, как в свое время Гапона и Зубатова. Во время гражданской войны, придя в район Полтавы, где жил Носарь, большевики расстреляли его.

Однако неправильно было бы идти на поводу у большевистской пропаганды и приписывать всю рабочую профсоюзную деятельность социал-демократам. Известно, что большевики играли сравнительно скромную роль в рабочем движении. Да и меньшевиков тоже нельзя рассматривать как полных монополистов. Немало профсоюзов было организовано и руководилось социалистами-революционерами. Вот что пишет в связи с этим Святловский:

"Эсеры непосредственно входили в профдвижение. В целом ряде городов ими было организовано по несколько союзов, которые кое-где некоторое время оставались под их руководством. Среди петербургских союзов союзы железнодорожников и служащих в осветительных предприятиях были союзами социал-революционеров. В Москве они организовали паркетчиков и трубочников, в Рязани ими были организованы все союзы. (Интересно, что в провинции их влияние становится гораздо более значительным, чем в Москве и Петербурге.) В Ялте эсерами был организован союз портовых рабочих, в Симферополе — союз слесарный и т. д. и т. д.". Однако только этим влияние эсеров на рабочее движение не исчерпывалось. "Зимою и весною 1907 года, с усилением в Петербурге эсеровской партии, — пишет далее Святловский, — в половине петербургских союзов имелись небольшие эсеровские группы, даже в Петербурге собиравшиеся несколько раз на совещания. Совещания походили на своего рода центральное бюро социал-революционных организаций. В марте 1907 года, ввиду репрессий, сильно задевших главных деятелей, эти совещания свое существование прекратили".

Совершенно иначе действовали меньшевики. "Осенью 1905 года в недрах каждого из союзов мы видим в роли агитаторов, пропагандистов, секретарей и прочее многих представителей меньшевистского направления, — пишет Святловский. — Они работали без организационной связи с партией. Придали своим организациям беспартийный характер. Факт, что социал-демократия отказалась дать свое имя воспринятому ею детищу. Только в 1907 году Центральный Комитет партии решился сделать официальные организационные шаги. Была создана особая профессиональная комиссия при ЦК. Эта комиссия издала циркуляр о предании профдвижению социал-демократического характера. Это дало формальное оружие в руки реакции и способствовало депрессии профсоюзов".

Потенциал же профсоюзного движения был огромным. Вот что пишет Айнзафт:

"Российское профсоюзное движение в течение двух-трех лет, в период с 1905-1907 годов, успело доразвиться до такого состояния, до которого союзы других стран доходили только после целых десятилетий своего существования и органического роста. В течение этого периода Россия покрылась целой сетью профессиональных союзов самых разнообразных профессий. Анкеты от местных союзов организационной комиссии по созыву Всероссийского съезда профсоюзов показывают, что в России в первой половине 1907 года существовало 652 профессиональных союза. 5 союзов — горного дела, 38 - обработки дерева, 85 - обработки кожи; по обработке металлов и машиностроению - 81 союз, по изготовлению одежды - 59 союзов, по печатному делу - 72, по производству питательных продуктов - 78, по строительному делу - 43, текстильному делу - 25, торговле и услужению - 101, прочих союзов - 65. По областям можно указать следующие цифры. Московская промышленная область — 98 союзов, Северная промышленная область - 61 союз, Приволжская область - 69 союзов, Приуральская - 18, Украина и Крым вместе — 200 союзов, Северо-западный край — 101, Польша - 62 союза, Кавказ - 43. Итого - 652 профессиональных союза"9.

Хотя "Временные правила" от 4 марта 1906 года не разрешали общеимперских объединений профессиональных союзов, тем не менее, из работы Айнзафта видно, что правительство смотрело вначале "сквозь пальцы" на попытки объединения, только бы они не отдавали партийностью и политикой. Так пытался объединиться в общероссийском масштабе союз печатников. И агитация за объединение велась в "Голосе печатника", фактическом органе союза; который официально был частной газетой, издаваемой частными лицами. Конференция собралась в Гельсингфорсе, в Финляндии, 1 апреля 1907 года. На ней было представлено 57 союзов из 46 городов и областной прибалтийский союз. Существование же на практике такого союза, как общеприбалтийский, территориальный, показывает, что власти готовы были закрыть глаза на ограничения, исходящие из "Временных правил", тем более, что эти правила были временными, следовательно предусматривалось их возможное расширение, если бы профсоюзное движение показало себя достаточно лояльным, достаточно аполитичным.

Были попытки создания и территориальных межпрофессиональных центров. Так в Петербурге существовало Центральное бюро союзов, фактически нелегальное, которое ставило своей целью "объединение деятельности профсоюзов, стоящих на почве современного рабочего движения петербургского пролетариата", как сказано в постановлении Центрального бюро. Оно брало на себя также оказание технической помощи отдельным союзам по подысканию помещений, поиску работы, организации юридической и медицинской помощи, производству статистических обследований, удовлетворению культурно-просветительных запросов рабочих, содействию отдельным союзам в проведении стачек и бойкота, по организации сборов для оказания поддержки безработным, а также стремилось положить начало профессиональному объединению рабочих в тех отраслях труда, где такового еще не существовало. Представительство было поставлено по германскому типу. Союз, насчитывавший до 500 членов, посылал двух делегатов, до 1000 членов - трех, и на каждую 1000 сверх того - по одному. В общей сумме не более семи делегатов. Аналогичное Центральное бюро существовало и в Москве. Как уже было сказано, союзы, союзные центры и центральные бюро начали издавать рабочие газеты и другие органы, которые скорее рано, чем поздно начинали конфликтовать с полицией из-за проникновения на их страницы партийно-политических тенденций. Среди наиболее долговечных была петербургская газета "Профессиональный союз", вышедшая 21 раз. Для сравнения можно сказать, что московский "Рабочий союз" выпустил 10 номеров, московская же газета "7 дней" -20 номеров, а воронежский "Голос труда" - 7 номеров. В большинстве же случаев профсоюзные газеты после 2—3 номеров издания закрывались полицией.

Что радикализация рабочих была весьма длительным процессом с колебаниями в разные стороны, свидетельствует опрос общественного мнения среди профессиональных союзов г. Москвы в 1906 году, который показал, что в разных союзах по-разному относились к существовавшим политическим партиям. Так, например, на вопрос "За кого вы будете голосовать в Думу?" профсоюз торгово-промышленных служащих отдал предпочтение кадетской партии, союз конторщиков и бухгалтеров — социал-демократам; а, например, союз по обработке металла вообще не счел нужным опросить своих рабочих, но выпустил резолюцию, в которой было сказано, что союз будет голосовать за кандидатов РСДРП, то есть, фактически, меньшевиков, потому что большевики в это время не играли никакой роли в рабочем движении. Только в 1911—1913 гг., при радикализации низов рабочего движения и разгроме полицией профсоюзов, большевики приобретают благодатную почву для своей демагогической пропаганды.

По данным К. А. Пажитного, к началу 1907 года насчитывалось в России 862 профессиональных союза с общим числом членов в 400 тысяч человек. То есть за полтора года существования профсоюзов в них вступило больше 10% всего рабочего класса страны. Это говорит само за себя. Однако в результате закрытий к 1914 году их осталось совсем мало, а во время войны была приостановлена деятельность даже тех из них, которые смогли уцелеть. Только за три месяца после Первой революции в профсоюзы вошло около 700—800 тысяч человек, то есть 12—13% всех рабочих. По отдельным городам пропорции примерно таковы: в Петербурге (данные Святловского) к весне 1907 года из 666.986 рабочих в профсоюзах состояло 48.539, то есть 6—7% всего рабочего населения. В Москве охват профсоюзный был шире: из 253 тысяч рабочих в профсоюзах в 1907 году состояла 41 тысяча, то есть примерно 16,5%. И так далее.

Можно привести и некоторую статистику, говорящую о степени организованности рабочих по отраслям производства. Например, в печатном деле в профсоюзах состояло 43% всех печатников. Среди рабочих обработки металла в профсоюзы было организовано 8,6 %, в производстве пищевых продуктов - 7,2 %, обработки кожи — 7,1%, текстильном деле — менее 4%.

В связи с приведенными данными интересно посмотреть, как обстояло дело роста профессиональных союзов в западных странах. В Англии, например, где профессиональные союзы к этому времени имели уже почти 100-летний опыт существования, лишь 20% рабочих входило в профессиональные союзы. Тот же процент, то есть 20%, дает Германия. Во Франции же, где профсоюзы были на 30 лет моложе, из 7 миллионов наемных рабочих в 1901 году в синдикаты входило только 720 тысяч, то есть чуть больше 10%. Иными словами, чуть больше, чем в России за полтора года существования.



Назад в раздел